Главная / Статьи / Общество / ФЕНОМЕН РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ФЕНОМЕН РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ФЕНОМЕН РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
24.09.2011
849
На публикацию в № 3(22) "Мирта" "Христианская интеллигенция: быть или не быть?" мы получили разнообразные отклики. Публикуем некоторые из них.

ВИРТУАЛЬНАЯ ЭЛИТА

    Научная конференция "Феномен российской интеллигенции" проходила на философском факультете СПбГУ, стены которого не блещут позолотой. Так, наверное, и положено истинной интеллигенции. Целью этого представительного форума, в котором приняли участие известные историки, психологи, философы и другие специалисты, была попытка осмыслить историю и психологию российской интеллигенции.

    Знаменитое изречение юмориста Марка Твена: "Слухи о моей смерти сильно преувеличены", — можно было бы поставить эпиграфом к большинству выступлений. Почти все докладчики старались, каждый по-своему, развеять слухи о кончине российской интеллигенции, которые давно уже витают над нашей огромной страной. Впрочем, нашлось и немало скептиков, утверждавших, что в России никогда и не было никакой интеллигенции. Все разговоры о великом значении интеллигенции есть ни что иное, как "избыточный элемент социальной мифологии" — вранье, проще говоря.     Этому не стоит удивляться. Такие мыслители, как, например, А. Ф. Лосев, считали, что слово "интеллигент" в России — бранное. Это и не слово вовсе, а "каинова печать для бестолковой, убогой по уму и сердцу, воистину беспризорной русской интеллигенции... этих несчастных растленных душ". Еще раньше влиятельный историк В. О. Ключевский дал следующую характеристику современной ему российской интеллигенции конца XIX века:
  1. Люди с лоскутным мировоззрением, сшитым из обрезков газетных и журнальных.
  2. Сектанты с затвержденными заповедями, но без образа мысли и даже без способности к мышлению.
  3. Оппортунисты либеральные или консервативные, и без верований, и без мыслей, с одними словами и аппетитами.
    Раздражение у классика вызывали не только его современники, но и само слово "интеллигенция": "Это слово недавно вошло в употребление и держится пока только в газетном жаргоне. Оно некрасиво, хотя имеет классическое происхождение. Некрасиво оно потому, что неточно — означает совсем не то, что хочет обозначить. В обиходе оно означает собственно человека разумеющего, понимающего, и им обыкновенно называют человека, обладающего научно-литературным образованием".

    Что же это за слово, которое не переводится ни на какой другой язык, кроме латыни, языка, как известно, уже мертвого? В поисках ответа обратимся к пятому изданию латинско-русского словаря под редакцией И. Х. Дворецкого. Латинское слово intelligentia переводится как: "понимание, рассудок, знание, здравый смысл"; "понятие, представление, идея"; "восприятие, чувственное познание"; "умение, искусство".

    По утверждению участника конференции, термин "интеллигенция" был введен в обращение русским писателем второго плана П. Д. Боборыкиным в 60-х годах XIX века (некоторые исследователи приписывают его происхождение В. Г. Белинскому).

    Существует представление, что феномен русской интеллигенции обнаруживает себя в конце XVIII века. А первым русским интеллигентом, или "отцом русской интеллигенции", называют А. Н. Радищева. В социокультурном отношении средой, создавшей условия формирования интеллигенции, признается Петербург. Происхождение и значение русской интеллигенции уникально — ни для кого из исследователей в этом нет сомнений. Но какова ее судьба?

    Участники конференции пытались ответить на вопрос о назначении русского "образованного класса", о его призвании в связи с судьбами народа и перспективами развития России. Каждый при этом выделял и подчеркивал какую-то сторону, по его мнению, определяющую суть самого феномена русской интеллигенции: социальную, философскую, политическую, идеологическую, этическую. Что касается духовности, то хотя в целом ее значения никто не отрицал, ученые старались всеми силами эту тему обойти.

    Духовность — это как? Это где? Доцент философского факультета сделал следующие выводы: "Если духовность не определяется по какой-либо действенной или умозрительной шкале, то в научно-методологическом плане это неприлично. Едва ли сегодня отыщется научно-позитивная дисциплина, которая согласится работать с таким ненадежным и двусмысленным понятием, как духовность".

    Подобные "убойные" определения современных специалистов, вероятно, и присниться не могли рационалистам периода расцвета русской культуры, даже самой бойкой ее троице — Чернышевскому, Добролюбову и Писареву.

    Обрисуем вкратце судьбу русской интеллигенции в представлении ученых, отталкивающихся от некой "действенной и умозрительной шкалы". Итак, апофеоз интеллигенции социологи, в частности,

    Б. Г. Соколов, относят к советскому периоду: "Вспомним о великом интеллигентском исходе из России после октября 1917 г., а также репрессии, которым подверглась "старорежимная прослойка" в советский период. И что же? Прослойка была воспроизведена довольно быстро, но уже с пролетарским оттенком. Многомиллионная армия советской интеллигенции славно потрудилась ради торжества большевистского канона. Прошедшие социалистическую дрессуру, советские интеллигенты воспроизвели всю двусмысленность досоветской интеллигенции, а именно: расколотость, непривязанность, а заодно — и принципиальную альтернативность. Именно поэтому определенной части интеллигенции было относительно легко в тоталитарном обществе, где самоопределение и, соответственно, манифестация самости легче всего достигалась критикой существующего строя. Когда же этот строй рухнул, то и ориентиры самоопределения оказались упразднены: российской интеллигенции в большей части и сказать-то стало нечего..."

    Какие же перспективы видят сегодня секулярные (светские) философы?

    Социализм, говорилось в одном выступлении, обеспечивал наиболее благоприятное существование большей части российской интеллигенции, обладавшей в то время несказанно высоким авторитетом. Интеллигенция своими руками создала этот строй, и именно интеллигенция поддерживала и взращивала перестройку, как раньше революцию. Иными словами, она получила то, что хотела и заслужила.

    В заключение нашего обзора секулярной философии мы должны признать, что с некоторыми выводами ученых нельзя не согласиться. Основные свойства российской интеллигенции, такие, как безудержное критиканство и беспрестанное нытье, похоже, сохранятся. В самом деле, если раньше интеллигенция жаловалась на то, что ей не дают возможности высказаться, то теперь, получив такую возможность, она жалуется на то, что ей нечего сказать. А раз жалуется, значит, жива еще пока?

    И снова перед нами всплывает образ великого юмориста. Действительно, слухи о кончине российской интеллигенции оказались слегка преувеличенными.

ДУХОВНЫЕ ИСТОКИ

    Подобострастие народнических чувств русской интеллигенции долгое время раздражало и развращало народное сознание. В этом и состоит главная социальная и духовная опасность нерелигиозной идеологии интеллигенции. Но в этом и ее суть.

    Характерно, что в рассуждения секулярных философов то и дело прорываются религиозные термины. Какие бы исторические и философские концепции мы ни вкладывали в понятие "русская интеллигенция", рассматривать ее в отрыве от духовности немыслимо. В этом убеждают нас фундаментальные труды таких исследователей, как В. Зеньковский, Н. Бердяев, В. Ключевский, Г. Флоровский и др.

    И совсем не случайно для участия в философской конференции пригласили профессиональных теологов, в частности, декана теологического факультета Христианского университета" ("Кемен") Константина Иванова, который подчеркнул, что для него, как христианина, в первую очередь, важны духовные истоки русской интеллигенции.

    Глубина истории — это религиозная глубина. В человеке нет ничего глубже его духовной жизни. Если мы хотим увидеть в истории хоть какой-то смысл, мы не можем игнорировать духовные вопросы. Мировоззрение русской интеллигенции тесно связано с двумя великими историческими событиями — национализацией церкви и расколом в середине XVII века, результатом чего явилась великая катастрофа, обнажившая духовную пропасть между церковью и государством. В эту бездну рухнуло сложившееся к тому времени представление о непогрешимой святости церкви, государственной власти и самого русского народа, призванного спасти весь мир.

    Часть верующих определилась как отдельная ветвь православной церкви ("поповцы"), часть пошла по направлению реформации ("беспоповцы"), а часть образованного народа вышла на путь секуляризации, обмирщения своих религиозных представлений. Последний путь и привел к появлению русской интеллигенции, как религиозного и социокультурного феномена. Собственные несчастья как олицетворение и воплощение страданий целого народа сопровождаются сладостным ощущением обиды и религиозно-соблазнительным сознанием своей "святой роли", "святого мученичества".

    Мировоззрение русской интеллигенции самым опасным образом насыщено самолюбивым нытьем и фальшивым негодованием, исполненным темной злобой и пошлой раздражительностью. И это не просто стихия пустой болтовни и расчетливой демагогии. Это опасная ложная религиозность. Превращение религиозного отчаяния в жизнестойкое, жизнеспособное переживание имеет скрытый исток — извращенные представления о грехе. Переживание греха как "духовного несчастья" превращается в переживание житейских неурядиц, с которыми остается или смириться, или бороться с их виновником. Источник страданий и невзгод найти всегда легко (в правительстве, в соседней стране или даже в своей собственной квартире).

    Кто не знает обличительного произведения "отца русской интеллигенции" Радищева "Путешествие из Петербурга в Москву"? (В школе проходили.) Его переживания скрывают в себе претенциозность, по сути, обращенную к Богу, но заявляющую себя как претензию к общественному устройству и правительству. Это революционное и устремленное к безбожию мировоззрение, хотя ни сам Радищев, ни его творчество не объявляли себя атеистическими. Унылая, ноющая и озлобленная претенциозность — существо идеологии, которую выражает и творит Радищев, отталкиваясь от христианского сострадания и милосердия. Можно согласиться с Бердяевым, что слова Радищева: "Душа моя страданиями уязвлена стала..." — сформировали тип русской интеллигенции.

    На сочинение Радищева немедленно откликнулся Пушкин, написав до сих пор малоизвестную статью "Путешествие из Москвы в Петербург". Обладая абсолютным литературным вкусом, Пушкин ясно увидел за пошлостью слога и идей Радищева: "Горькие полуистины... дерзкие мечтания... модное краснословие... очевидно, что Радищев начертал карикатуру..."

    В то же время Пушкин отмечает единственный точный и опасный пункт совпадения картины, нарисованной Радищевым, с действительной жизнью народа. Обращаясь к эпизоду крестьянской свадьбы у Радищева, Пушкин пишет: "Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный". Здесь точно подмечена склонность нашего народа к поэтизации собственных несчастий, культивация нытья. Интеллигенция начинает "петь в унисон" с народными причитаниями. Подобострастие народнических чувств русской интеллигенции долгое время раздражало и развращало народное сознание. В этом и состоит главная социальная и духовная опасность нерелигиозной идеологии интеллигенции. Но в этом и ее суть.

    С подобным настроением одинаково тяжело расстаться как нашей интеллигенции, так и нашему народу. Может быть, мы никогда не будем жить благополучно только потому, что это лишило бы нас возможности жаловаться и все критиковать. Мы испытываем некое сладострастное удовлетворение в своих вечных жалобах и не замечаем, что наш российский менталитет насквозь пронизан интонациями уныния. Когда встречаются две старушки и с упоением жалуются друг другу на жизнь и на правительство, в глубине души они считают себя мученицами и гордятся своей жертвенностью. И все это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Это глубокая религиозная проблема!

    То же самое и в средствах массовой информации, где непонятно уже — то ли эти средства ловко подхватывают панические настроения народа, то ли они еще более умело сами эти настроения народу прививают. Таково искажение на русской почве религиозных оснований представления о святости и грехе.

    Эти заметки могут показаться кому-то чересчур пессимистичными. Что ж, если среди русских мыслителей когда-то и звучали оптимистические призывы, оканчивалось это тем, что мы снова оказывались вовлечены в какую-либо утопию. Хорошо у нас выходят только "оптимистические трагедии". Хотелось бы привести наблюдения, которые оставил нам святитель Феофан Затворник (1815-1894):

    наете ли, какие у меня безрадостные есть мысли? И не без основания. Встречаю людей, числящихся православными, кои по духу вольтериане, натуралисты и всякого рода вольнодумцы. Они прошли все науки в наших высших учебных заведениях. И не глупы, и не злы, но относительно к вере и церкви никуда негожи. Отцы их и матери были благочестивы. Порча вошла в период их образования. Память о детстве и духе родителей еще держит их в некоторых пределах. Но каковы будут их дети? И что тех будет держать в должных пределах? Кто скажет?"

    Сто лет назад интеллигенция мало прислушивалась к призывам церкви. "Может ли быть что доброе из Назарета?" — с фарисейской иронией спрашивала интеллектуальная элита. Каковы были бы слова святителя, если бы он увидел, что сегодня выбирает новое поколение...

    Ставит ли церковь в наши дни перед интеллигенцией подобные вопросы? Кто скажет? 

 
По материалам международной научной конференции 24-25 мая 2000 г.